Кофе
Совсем не понимаю иногда, зачем пить кофе. Отчего-то напиток этот, приготовленный всяко и разно, часто в равной степени отвратителен и непутёв, кто бы ни старался, где бы не растили, как бы не рисовали на поверхности тайные знаки.
Заведение на Тверской - не гламурный беспредел, а тихий уголок, и свет как в пчелином улье - через маленькие оконца, а внутри тёплая полутьма. За окном, на другой стороне улицы красный особняк с воротами, на воротах лев. Официантки скользят и вьются, мальчик за стойкой выкрикивает названия готовых пирожных и коктейлей, грозно выкрикивает, чтобы девочки пошевеливались.
Пчёлка улыбается, приседает-прогибается, показав полоску голого животика над низко завязанным чёрным фартуком, ставит передо мной чашку с шапкой припудренных корицей сливок. Вспоминается – «пахнущий моккой кофейник», откуда – неизвестно. (Спасибо, пчёлка). Опять, в который раз обманываюсь – кофе вообще обман, легенда, сон, сбывающийся так редко, что запоминается надолго – и цвет, и свет и запах. На этот раз - приторно и карамельно. Другой вариант, помнится, был маленьким злым и горьким, даже вода из пузатого стеклянного графина не помогала.
Однажды повезло, всё совпало – и название, и вкус, и много другое.
Было жарко, слишком жарко. На море шли высокие волны. На набережной в тот день разогнали продавцов, художников, заплетателей косичек и рисовальщиков татуировок – снимали кино. Вдоль парапета прогуливались две дамы в шляпах и кружевных платьях с турнюрами, прикрывались от солнца зонтиками, махали кому-то руками в белых перчатках. Рядом гарцевал черкес на чёрной вертлявой лошади.
Публика стояла за ограждением (на пляж не пускали), все смотрели, ждали каких-то событий и слушали вялую перебранку киношников. Но ничего интересного не происходило, солнце пекло всё сильнее, дамы всё гуляли, черкес всё гарцевал.
Мне вдруг ужасно захотелось кофе, кажется, я так и сказала – ужасно хочу кофе! – хотя, в такую жару логичней пить что-нибудь прохладное, но поди пойми это «хочу», тем более «ужасно».
Зашли с Н. в кафе у причала. Пустые столики под тростниковым навесом, стулья с хитро изогнутыми коваными ножками, столешницы из тёмного дерева. Публики нет. Открыли меню, и стало понятно, почему нет публики - дороговато. Явился официант – худой татарин лет тридцати в длинном чёрном фартуке с золотым позументом. Посмотрел страшно. Глаза выпуклые, немигающие, как будто вокруг война - а он в фартуке. Лысеющая голова с острой макушкой, надо лбом – тощая прядь чёрных волос, причёсанная набок. Спросил тихо, записал в мелком блокнотике нечто микроскопическое, ушёл.
Волны накрывали пляж, откатывали – и блестела галька, море у берега было бирюзово-зелёное, дальше - синее.
К причалу подошёл теплоход, долго швартовался, бился о причальные шины, качал бортами. Пассажиры смеялись, вскрикивали хором, подавали руки матросу, стоящему на пирсе, выпрыгивали на сушу и - неровно, то оступаясь, то пятясь - брели к берегу.
Сквозь тростниковый навес пробивалось солнце, раскладывало на столе полосатую тень. Возник официант, шепнул что-то опасное (приятного аппетита?) исчез, на столе остались две маленьких керамических чашки.
Кофе. Неизвестной породы зёрна измолоты в пыль, методом местной алхимии превращены в подобие горького шоколада, без остатка, осадка, без возможности перевернуть – и гадать, и чем ближе к дну – тем гуще и удивительней.
Мы с Н. пили кофе, тайком обсуждали официанта и посмеивались: нет, если война – такой не будет стрелять очередями и бегать между руинами, такой подкрадётся в темноте, прыгнет бесшумно, быстро перережет горло и исчезнет. Обернулись - не слышал?
Когда уходили, он стоял в стороне и выкладывал ножи в ящик стола. Кивнул - всего доброго, заходите к нам вечером.