Немного солнца
За ужином официанты вдруг засуетились возле соседнего столика – начали передвигать стулья, менять скатерть, убегали и возвращались, что-то быстро приносили и уносили. Когда этот переполох в пингвиньей стае закончился, и официантов стало чуть меньше, обнаружилось, что к столу подкатили инвалидное кресло, в нём сидел старый араб в бледно-голубом джемпере из тонкой шерсти и в светлых брюках, голова его была обёрнута шемагом из белой ткани.

Рядом стояла очень пожилая, но вполне миловидная тётушка в хиджабе и, улыбаясь, разговаривала с менеджером ресторана. Менеджер то и дело кланялся и сверкал глазами, как будто не просто обещал, а прямо-таки клялся не посрамить честь заведения.
Араб в инвалидном кресле был стар, очень стар, почти мёртв. Он сидел, опустив клювастый нос, закрыв глаза, а его лицо – узкое, морщинистое, с плоской щёточкой белых усов - не имело вообще никакого выражения. Он напоминал джина, которого продержали в закрытой посудине лишние две тысячи лет. На подлокотнике его кресла торчала изогнутая бумажная бирка, какую обычно клеят на ручки сумок в аэропорту, и это наводило на мысль, что дед, неотделимый от своего средства передвижения, прибыл сюда в багажном отделении самолёта. Мне показалось, что лично ему это было бы вполне безразлично - сидеть ли в салоне у иллюминатора или среди чемоданов.


Тётушка - напротив, кажется, чувствовала себя прекрасно. Она улыбалась, всё время что-то говорила, и вокруг смотрела с интересом. На запястье у неё сверкала крошечная сумочка из белого шёлка и стразов.

С ними ещё была девушка - это она возила инвалидное кресло, помогала старику справляться со столовыми приборами и салфетками, а вообще - присутствовала молча. Её разглядеть мне никак не удавалось. Только розовый хиджаб, шёлковый халат и шаровары.

На сцене начиналось вечернее шоу, музыка стала громче. Молодая полька, рыженькая хулиганка-оборваночка в коротких джинсовых шортах, пристроила на край сцены своего сына – мальчика лет двух. Детёныш обрадовался и немедленно начал приседать, хлопать, топать, смеяться и пускать слюни, как принято у всех младенцев его возраста.

Старый араб ожил. Он открыл глаза, и на его лице медленно стала проявляться улыбка. Старуха умилённо заворковала и стала делать польке какие-то знаки, приглашая её с ребёнком к столу.

Девушка немного удивилась, но забрала мальчика со сцены и охотно подошла к арабскому семейству. Старик протянул над столом длинные узкие ладони, взял малыша на руки, прикоснулся своей щекой к его щеке – сначала к одной потом к другой… До этого мне казалось, что ему тяжело поднимать даже вилку.

Арабы некоторое время любовались на польского младенца, пытались общаться с его разбитной мамашей, та смеялась и пила с ними апельсиновый сок. Потом пани забрала ребёнка, разулыбалась, простилась и ушла; дитё помахало ручкой из-за её загорелого плеча. Джин потихоньку сник и снова впал в то же дремотное состояние, в каком был доставлен на ужин.

Днём я видела их в баре на пляже. Кресло со стариком подвезли к столу, развернули так, чтобы он видел море. Тут же подбежали два официанта, склонились, выслушали какое-то пожелание – тихое, односложное – и принялись шустро расшнуровывать джину ботинки. Снова возник ресторанный менеджер и, любезно изогнувшись, застыл над стариком.

Араб кивнул и сделал еле-заметный жест. На мизинце блеснул перстень с сердоликом.
Официанты сняли со старика ботинки, подняли его ноги и уложили на придвинутый стул. Менеджер склонился и заглянул джину в глаза: хорошо ли?
Тот думал две или три секунды, потом отрицательно покачал головой: нет, нехорошо.
Официанты с муравьиной поспешностью вернули всё обратно – ботинки, шнурки, ноги. Стул поставили на место.
Старуха в это время улыбаясь смотрела на море и обмахивалась маленьким самшитовым веером. Девушка-помощница в розовом хиджабе тоже смотрела на море, она сидела ко мне спиной и я снова её не разглядела.

Вечером за ужином они опять позвали за свой столик рыженькую польку с ребёнком.

--

Утром бармен на пляже наливает мне чай и вдруг замирает, вытягивает шею, внимательно смотрит вдаль, извиняясь, показывает мне две поднятые ладони – sorry - и уже бежит по песку вдоль береговой линии. Его белую рубашку на спине надувает ветер. Там, у дальней границы пляжа, виднеются несколько крошечных фигурок, развевающееся покрывало и инвалидное кресло.

Мимо бара в ту же сторону медленно идёт та самая девушка-помощница в розовом хиджабе. Она не торопится, видимо, купание джина в её обязанности не входит.

Девушка проходит совсем близко от меня. У неё такой изумительный цвет лица, что мне хочется немедленно дать себе обещание никогда не смотреться в зеркало. Её брови, ресницы, маленькие тёмные губы – всё слишком красиво, почти нереально.
Одежда на ней развевается от ветра. Девушка поёт. У неё в руках маленький допотопный кассетный плеер.

В сторону туристов, спрятавшихся от солнца под тростниковыми пляжными навесами она не смотрит, как будто их не существует. Девушка идёт по песку, поёт, вокруг неё – ветер. Она здесь дома, а мы так, на недельку.